#უცხოური_ლიტერატურა_ქართულად
მანდელშტამის ეს ლექსები სხვადასხვა დროს მითარგმნია, ბეჭდურად მგონი ერთია გამოქვეყნებული ახლა გიო საჯაია ს კომენტარმა გამახსენა და მოვძებნე. სხვაც, არცთუ ცოტა მაქვს ინტერნეტში გაბნეული
ვდებ თანდართული ტექსტებიანად
ესეც - ასე! ადრე პუგაჩოვას აქვს ეს ნამღერი. დასახვრეტად წაყვანის შიში აქვს მანდელშტამს. 1930 წელია. ლენინგრადის ინტელიგენციის ნაწილი - უკვე დახვრეტილია. ”უძვირფასეს სტუმრებში”- მის წასაყვანად მომსვლელებს გულისხმობს. გუდრონი და კიბე - შავი, ნაღველი და თევზის ქონი - ყვითელი - ასე აპირისპირებს თუ უხამებს ლექსში იგი ფერებს. სადღაც წავიკითხე, რომ რაკი მანდელშტამის ხსენება მაინცა და მაინც მიღებული არ იყო, ელდარ რიაზანოვს გმირობად უთვლიდნენ, რომ რომელიღაც ფილმში მის ლექსზე შექმნილი სიმღერა გააჟღერა. ახლა წლები მაქვს გადასამოწმებელი, ალა პუგაჩოვას მერე ხომ არ იყო ეს ამბავი. პრინციპში, ეს ყველაზე უკეთ ალბათ ვასო გულეურს ეცოდინება, თუ ჯერ ისევ ცოცხალია, თავისი მეზობლების ძუმპა- ძუმპას გადამკიდე Vasco de Corazón
ოსიპ მანდელშტამი
ლენინგრადი - - - - -
დავუბრუნდი ჩემს ქალაქს, ნაცნობს ცრემლებამდე, ძარღვებამდე, ჯირკვლამდე, ბავშვმა ვუძლე რამდენს. თუ დაბრუნდი, წყვდიადში დროზე უნდა ყლაპო თევზის ქონი ფარანთა, მდინარეს რომ აპობს.
იცან ჩქარა, დეკემბრის დღეა აქაური, სად გუდრონში ნაღველი მწარედ შერეულა! პეტერბურგო! არ მინდა მე სიკვდილი ჯერაც, ტელეფონის ძველ ნომრებს კვლავ მინახავ, მჯერა.
პეტერბურგო! ვინახავ ჯერაც მისამართებს, სადაც მკვდართა ხმებს ვპოვებ, მათი სმენა მმართებს. შავ კიბეზე ვცხოვრობ და კეფას შესაზარი ხვდება ცოცხლად აგლეჯილ ხორცთა იგი ზარი.
მთელი ღამე მოველი სტუმრებს უძვირფასესს, კარის ჯაჭვის ბორკილებს ვზიდავ შიშით სავსე!
1930 ( თარგმანი ნინო დარბაისელისა)
Осип Мандельштам - Ленинград
Я вернулся в мой город, знакомый до слез, До прожилок, до детских припухлых желез. Ты вернулся сюда, так глотай же скорей Рыбий жир ленинградских речных фонарей,
Узнавай же скорее декабрьский денек, Где к зловещему дегтю подмешан желток. Петербург! я еще не хочу умирать: У тебя телефонов моих номера.
Петербург! У меня еще есть адреса, По которым найду мертвецов голоса. Я на лестнице черной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок,
И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных.
Декабрь 1930
ესეც ძველი თარგმანია
ოსიპ მანდელშტამი
კუზიანი მესიზმრება თბილისი - - - -
კუზიანი მესიზმრება თბილისი, მოხმიანე ირგვლივ საზანდარები, ხიდზე ხალხის სიმრავლე და ხალისი. დედაქალაქს ფერები აქვს ხალიჩის, დაბლა მტკვრის ხმას სხვა რა დაედარება.
იქვე, მტკვარზე დუქანია მრავალი, სადაც ბევრი ღვინოა და ფლავია და მედუქნეს, რაც გინდა, დაავალე, პირღაჟღაჟა ჭიქას გიწვდის მალ- მალე, რით გაამოს, მისი საზრუნავია.
ისეთია მძიმე ღვინო კახური, სარდაფებში უფრო კარგად ილევა, სადაც გრილა, შვებაა არნახული, შესვით ორმა, ლხინი რომ გაახუროთ! მარტოკაცი სმაში გადაირევა.
იქ პატარა დუქანია, იმისი მეპატრონე ვერ იქცევა კაცურად, ,,თელიანს’ სთხოვ, დაიცლება სასმისი, მოგედება, ბინდში მთელ თბილისი გაცურდება, შენც შიგ ბოთლში გაცურავ.
დაბერდესო კაცი, ასე ითქმება, ხოლო ბატკანს ავნებს ხანის მატება. და მთვარის ქვეშ უკვე ცეცხლიც ინთება, ვარდისფერი ღვინის ორთქლში ინთქმება, მწვადის ბოლი ფრენით გაიფანტება.
(1920, 1927, 7 ნოემბერი 1935)
(თარგმანი ნინო დარბაისელისა)
Осип Мандельштам
Мне Тифлис горбатый снится
Мне Тифлис горбатый снится, Сазандарей стон звенит, На мосту народ толпится, Вся ковровая столица, А внизу Кура шумит.
Над Курою есть духаны, Где вино и милый плов, И духанщик там румяный Подает гостям стаканы И служить тебе готов.
Кахетинское густое Хорошо в подвале пить,-- Там в прохладе, там в покое Пейте вдоволь, пейте двое, Одному не надо пить!
В самом маленьком духане Ты обманщика найдешь, Если спросишь "Телиани", Поплывет Тифлис в тумане, Ты в бутылке поплывешь.
Человек бывает старым, А барашек молодым, И под месяцем поджарым С розоватым винным паром Полетит шашлычный дым...
1920, 1927, 7 ноября 1935
ო. მანდელშტამის ეს ლექსი პოეტურ წინასწარმეტყველებადაა მიჩნეული. მან თითქოს დიდი ხნით ადრე განჭვრიტა საკუთარი ტრაგიკული აღსასრული.
ოსიპ მანდელშტამი
გველი - - - - -
მწუხრი შემოდგომის - რკინა დაჟანგული ჭრიალებს, მღერის და დამხრავს ხორციელად... რაა მთლად საცდური, კრეზის საგანძური, შენს პირბასრ წუხილთან, მამავ ზეციერო!
მე ვარ მოცეკვავე გველივით, ტანჯული, მდგარი მის წინაშე მჭმუნვარე, მთრთოლავი, მე არ მსურს სულისა ჩემისა კუნჭული და გონი, და მუზაც, აღარ მსურს არავინ.
კმარა თვალთმაქცური ამ უაყოფების ვხსნა ხვლანჯი, გორგალი ვახვიო მე წაღმა; ვერც რას ვაღიარებ, უბრად ვიმყოფები და თასი მძიმეა, თან არის არაღრმა.
რატომღა ვისუნთქო? ლოდებზე მროკავი სნეული გველი თუ იხვევა, გორგალობს, ირწევა და კისერს მორკალავს ვით კავი, და უცებ ეცემა უძალოდ მბორგავი.
და ასე ამაოდ, დახვრეტის ლოდინში ჩვენებით და მღერით შეძრული, უგონო ვუსმენ პატიმრულად რკინის ჯახს, უშიში და ისმის ქარიშხლის შავბნელი გუგუნი.
(თარგმანი ნინო დარბაისელისა)
Осип Мандельштам — Змей: Стих
Осенний сумрак — ржавое железо Скрипит, поёт и разьедает плоть… Что весь соблазн и все богатства Креза Пред лезвием твоей тоски, господь!
Я как змеей танцующей измучен И перед ней, тоскуя, трепещу, Я не хочу души своей излучин, И разума, и музы не хочу.
Достаточно лукавых отрицаний Распутывать извилистый клубок; Нет стройных слов для жалоб и признаний, И кубок мой тяжел и неглубок.
К чему дышать? На жестких камнях пляшет Больной удав, свиваясь и клубясь, Качается, и тело опояшет, И падает, внезапно утомясь.
И бесполезно, накануне казни, Видением и пеньем потрясён, Я слушаю, как узник, без боязни Железа визг и ветра тёмный стон!
1910
Ода Сталину 1.
მე ავიღებდი ნახშირს, რათა სადიდებელი - მეთქვა ამგვარად, უმტკიცესი ნახატით ჩემით, - მე დავხაზავდი ჰაერს კუთხით, ბასრით და ბევრით და მღელვარებით, თან სიფრთხილით განაყუჩები, რომ აწმყო ჩვენი იმ ნაკვთებში ისახებოდეს, ხელოვნებაში სიმამაცეს ესაზღვროს რათა, მე მოვყვებოდი, სამყაროს ღერძი ვინ დასძრა, ოდეს ასორმოც ხალხთა - ღირსი წილი მიაგო ადათს. მე ავზიდავდი მისი წარბის კუთხეს ოდნავად და წარბი სხვაფრივ მექნებოდა გადაწყვეტილი, მცოდნეს იმისა, რომ ნახშირი პრომეთემ თავად გააღვივა და ნახე, ესქილ, ვხატავ და ვტირი!
2.
მე მრისხანების ორიოდე ხაზს ავიღებდი, მის ათასწლოვან სიჭაბუკეს გამოვსახავდი და სიმამაცეს მის ღიმილთან შევაერთებდი, გადაწყდებოდა დაუძაბავ შუქში ნახატი. მეგობრობაში მის ბრძნულ თვალთა, ტყუპისთვის მარად გამოუთქმელი გამოსჭვივის რაღაც, თუ ახლოს მიაღწევ მასთან, უსათუოდ გეცნობა მამად. ამ სიახლოვემ სამყაროსი ლამის დაგახრჩოს! და მინდა, ვუძღვნა მთებს შორეულს მადლიერება, რომ ნერგი იგი ახარეს და არის გაშლილი. მთებში იშვა და ციხის მწარე გემოც ერევა, მინდა ვუწოდო არ - სტალინი მას, - ჯუღაშვილი!
3.
მხატვარო, მებრძოლს გაუფრთხილდი და დაიცავი: შემოსე სრულად ნოტიო და ცისფერი ტევრით მაგ ყურადღების! მამას სიტყვა არ უთხრა ავი ან აზრნი ავნი, გონებაში ვერდანატევნი. მხატვარო, უნდა დაეხმარო, დაუშრომელი აზროვნებს, გრძნობს და აგებს იგი შენთვის ასაგებს. არა შენ ანდა ვინმე იგი- ხალხი მშობელი, ქებას თვით ხალხი - ჰომეროსი გაუსამმაგებს. მხატვარო, მებრძოლს გაუფრთხილდი და დაიცავი: კაცობრიობის ტყე სიმღერით მისდევს, ხშირდება. თავად მერმისი - ბრძენთ ერთობა დაუღალავი უსმენს სულ უფრო გაბედულად და უკვირდება.
4. ის ტრიბუნიდან, როგორც მთიდან გამოკვეთილი, გადმოეკიდა თავთა ბორცვებს. მოვალე - სარჩელს აღემატება. მძლავრი თვალი - მტკიცედ კეთილი აქვს. ვიღაც - ხშირი წარბის ახლო ნათებას არჩევს. და ვისურვებდი, რამე ისრით რომ მივუთითო სიმტკიცე პირის - მამის სიტყვა რომ ჟღერს უდრეკი, ნაძერწი, რთული, მორკალული მისი ქუთუთოც - მილიონობით ჩარჩოს აქეთ ხმა ისმის რეკის. მთლად - გულწრფელობა, მთლად - სპილენძი - რა უზადოა აღიარება. სმენამახვილს სძულს, ენიჭება როცა ვინმეს - ხმა უჩვეულო. ვინც კი მზადაა იყოს ან მოკვდეს, გადაურბენს ჯმუხ ნაოჭებით.
5. მოვმუჭავ ნახშირს, შიგ ყოველი ერთმანეთს ერთვის, ამ ხარბი ხელით მე მსგავსებას ოდენ ვუხმობდი, მტაცებელ ხელით - ვცადე ღერძის დაჭერა ერთის, ნახშირს ვფშვნიდი და მის ხატებას ვეხარბებოდი. მისგან ვსწავლობ და ცოდნა ჩემთვის მჭირდება როდი. მე მისგან ვსწავლობ - ჩემი თავი რომ არ დავინდო, დაჰფარავს ნაწილს - ავბედობას - გეგმა დიადი? მე მას დავეძებ შემთხვევათა ნაყოფს რომ ვენდო. დე, მეგობრების ყოლის ჯერაც არ ვიყო ღირსი; დე, ჯერ არ ვიყო ცრემლ-ნაღველით განაწამები! სულ მელანდება ის შინელში, თავზე -კარტუზით დიდ მოედანზე - ბედნიერი მისი თვალები.
6. სტალინის მზერით მთა-გორები გადაადგილდა და შორეული ანათებენ უკვე ველები. ვით უნაოჭო ზღვა, ვით ხვალე - გუშინდელ დღიდან, მზემდეა ხნულნი, სახნავები ვებერთელები. გაიღიმება იგი ღიმით გუთნისდედურით, ხელჩამორთმევით წამოიწყებს საუბარს როცა და ეს ღიმილი დასთამაშებს მას დიდებული. ძალუძს მარადი ექვსგზის ნაფიც სივრცეთა მოცვა. და ყოველ ბეღელს და ზვინს შვენის ახლა იერი, ღონიერს, მოვლილს და გონიერს - ცოცხალ მოსავალს ხალხურ სასწაულს! დე, სიცოცხლე იყოს ძლიერი. ბედნიერება ხორბლეულის - ზეცამდე ავალს.
7. და ექვსგზის ვიცავ გონებაში მე, ერთი სული. ვარ მოწმე ვინმე, შრომის, ბრძოლის, ხვნისა და მკისა, დიადი გზისა, თვით ტაიგის იქით გასულის, და ლენინური ოქტომბრისა - ვით არაკისა. და შორს მიდიან გორაკები ხალხთა თავების. მე იქ ვილევი, ვით დავუსხლტე მე თვალებს მათებს. მაგრამ წიგნებში და თამაშში ჩემისთანების ისევ აღვდგები, ვიტყვი, რომ მზე ისევ ანათებს! უმართლესია, ვინც ღირსების და სიყვარულის სიმამაცის და ფოლადისთვის იბრძოლებს მწარედ. არის სახელი მკითხველისთვის, პირმოკუმულის. ჩვენ ის გვესმოდა და მის პატრონს ჩვენ მოვესწარით.
ეს კი ლექსი, რომელიც ხელნაწერებად გავრცელდა რომლის გამოც გაიწირა
კრემლის მთიელი
ვარსებობთ ისე, რომ ქვეყანა ვეღარ გვიგრძნია. ათ ნაბიჯს იქით ხმის გაწვდენა არ შეგვიძლია. ხოლო თუ სადმე თქმა უჩუმრად არ არის ძნელი, ისხენიება უსათუოდ კრემლის მთიელი. მსხვილი თითები, ვით მატლები, აქვს არასუსტი, ხოლო სიტყვები ფუთიანი გირივით ზუსტი. ტარაკანივით ულვაშებით მოცინარია. ხოლო ჩექმები მისი მუდამ სხივმფინარია.
ირგვლივ კი ხროვა ახვევია წვრილკისრიანთა, ართობს მონება ამ ნახევარადამიანთა. ვიღაცა უსტვენს, ვიღაც კნავის, სხვანი ხავიან, მხოლოდ ის ერთი ვერაგობს და გამჯოხავია. ის როგორც ნალებს, ბრძანებაზე ბრძანებას ჭედავს. ვის საზარდულში, შუბლში, წარბში, ვის თვალში სჭედავს. თუ არ დახვრეტას, გადასახლებას მოგისჯის ისა, ფართო გულმკერდი ჩაგიხუტებს იმა ოსისა.
Кремлёвский горец
Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлевского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, И слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются глазища И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет. Как подкову, дарит за указом указ – Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз Что ни казнь у него – то малина И широкая грудь осетина.
Ноябрь 1933
| კომენტარები |
ილუსტრაციები |
რეცენზიები |
|
1. ამ ლექსის ორიგინალის ჩადება ნაკრებში დამვიწყებია და აქ ვამატებ.
Осип Мандельштам Ода Сталину Когда б я уголь взял для высшей похвалы — Для радости рисунка непреложной, — Я б воздух расчертил на хитрые углы И осторожно и тревожно. Чтоб настоящее в чертах отозвалось, В искусстве с дерзостью гранича, Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось, Ста сорока народов чтя обычай. Я б поднял брови малый уголок И поднял вновь и разрешил иначе: Знать, Прометей раздул свой уголек, — Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б несколько гремучих линий взял, Все моложавое его тысячелетье, И мужество улыбкою связал И развязал в ненапряженном свете, И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца, Какого не скажу, то выраженье, близясь К которому, к нему, — вдруг узнаешь отца И задыхаешься, почуяв мира близость. И я хочу благодарить холмы, Что эту кость и эту кисть развили: Он родился в горах и горечь знал тюрьмы. Хочу назвать его — не Сталин, — Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца: В рост окружи его сырым и синим бором Вниманья влажного. Не огорчить отца Недобрым образом иль мыслей недобором, Художник, помоги тому, кто весь с тобой, Кто мыслит, чувствует и строит. Не я и не другой — ему народ родной — Народ-Гомер хвалу утроит. Художник, береги и охраняй бойца: Лес человечества за ним поет, густея, Само грядущее — дружина мудреца И слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы, В бугры голов. Должник сильнее иска, Могучие глаза решительно добры, Густая бровь кому-то светит близко, И я хотел бы стрелкой указать На твердость рта — отца речей упрямых, Лепное, сложное, крутое веко — знать, Работает из миллиона рамок. Весь — откровенность, весь — признанья медь, И зоркий слух, не терпящий сурдинки, На всех готовых жить и умереть Бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось, Рукою жадною одно лишь сходство клича, Рукою хищною — ловить лишь сходства ось — Я уголь искрошу, ища его обличья. Я у него учусь, не для себя учась. Я у него учусь — к себе не знать пощады, Несчастья скроют ли большого плана часть, Я разыщу его в случайностях их чада… Пусть недостоин я еще иметь друзей, Пусть не насыщен я и желчью и слезами, Он все мне чудится в шинели, в картузе, На чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора И вдаль прищурилась равнина. Как море без морщин, как завтра из вчера — До солнца борозды от плуга-исполина. Он улыбается улыбкою жнеца Рукопожатий в разговоре, Который начался и длится без конца На шестиклятвенном просторе. И каждое гумно и каждая копна Сильна, убориста, умна — добро живое — Чудо народное! Да будет жизнь крупна. Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу, Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы, Его огромный путь — через тайгу И ленинский октябрь — до выполненной клятвы. Уходят вдаль людских голов бугры: Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят, Но в книгах ласковых и в играх детворы Воскресну я сказать, что солнце светит. Правдивей правды нет, чем искренность бойца: Для чести и любви, для доблести и стали Есть имя славное для сжатых губ чтеца — Его мы слышали и мы его застали. ამ ლექსის ორიგინალის ჩადება ნაკრებში დამვიწყებია და აქ ვამატებ.
Осип Мандельштам Ода Сталину Когда б я уголь взял для высшей похвалы — Для радости рисунка непреложной, — Я б воздух расчертил на хитрые углы И осторожно и тревожно. Чтоб настоящее в чертах отозвалось, В искусстве с дерзостью гранича, Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось, Ста сорока народов чтя обычай. Я б поднял брови малый уголок И поднял вновь и разрешил иначе: Знать, Прометей раздул свой уголек, — Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б несколько гремучих линий взял, Все моложавое его тысячелетье, И мужество улыбкою связал И развязал в ненапряженном свете, И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца, Какого не скажу, то выраженье, близясь К которому, к нему, — вдруг узнаешь отца И задыхаешься, почуяв мира близость. И я хочу благодарить холмы, Что эту кость и эту кисть развили: Он родился в горах и горечь знал тюрьмы. Хочу назвать его — не Сталин, — Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца: В рост окружи его сырым и синим бором Вниманья влажного. Не огорчить отца Недобрым образом иль мыслей недобором, Художник, помоги тому, кто весь с тобой, Кто мыслит, чувствует и строит. Не я и не другой — ему народ родной — Народ-Гомер хвалу утроит. Художник, береги и охраняй бойца: Лес человечества за ним поет, густея, Само грядущее — дружина мудреца И слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы, В бугры голов. Должник сильнее иска, Могучие глаза решительно добры, Густая бровь кому-то светит близко, И я хотел бы стрелкой указать На твердость рта — отца речей упрямых, Лепное, сложное, крутое веко — знать, Работает из миллиона рамок. Весь — откровенность, весь — признанья медь, И зоркий слух, не терпящий сурдинки, На всех готовых жить и умереть Бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось, Рукою жадною одно лишь сходство клича, Рукою хищною — ловить лишь сходства ось — Я уголь искрошу, ища его обличья. Я у него учусь, не для себя учась. Я у него учусь — к себе не знать пощады, Несчастья скроют ли большого плана часть, Я разыщу его в случайностях их чада… Пусть недостоин я еще иметь друзей, Пусть не насыщен я и желчью и слезами, Он все мне чудится в шинели, в картузе, На чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора И вдаль прищурилась равнина. Как море без морщин, как завтра из вчера — До солнца борозды от плуга-исполина. Он улыбается улыбкою жнеца Рукопожатий в разговоре, Который начался и длится без конца На шестиклятвенном просторе. И каждое гумно и каждая копна Сильна, убориста, умна — добро живое — Чудо народное! Да будет жизнь крупна. Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу, Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы, Его огромный путь — через тайгу И ленинский октябрь — до выполненной клятвы. Уходят вдаль людских голов бугры: Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят, Но в книгах ласковых и в играх детворы Воскресну я сказать, что солнце светит. Правдивей правды нет, чем искренность бойца: Для чести и любви, для доблести и стали Есть имя славное для сжатых губ чтеца — Его мы слышали и мы его застали.
|
|
| მონაცემები არ არის |
|
|